Сектор здравоохранения в период пандемии

Космосбек Чолпонбаев — Бывший министр здравоохранения КР

Космосбек-Чолпонбаев

Фото автора

  • Космосбек Чолпонбаев
  • Бывший министр здравоохранения КР

В рамках нашего проекта нам удалось взять интервью у бывшего министра здравоохранения Космосбека Чолпонбаева. Это было единственное, эксклюзивное интервью, которое успел дать Чолпонбаев перед тем, как его арестовали. Несмотря на то что он уже не был министром и к госслужбе не имел отношения, он был более чем осторожен, когда давал интервью. Если сказать точнее, он чего-то боялся, когда говорил о своей работе в качестве министра. В приватной беседе он показал кипу документов, которые ему пришлось подготовить, чтобы обеспечить доказательства своей прозрачной работы, потому что, по его словам, на него оказывают давление, возбудив против него уголовное дело.
По сути, самое простое, что могли сделать тогда власти, — это обвинить во всех своих неудачах борьбы с коронавирусом бывшего министра здравоохранения. И он единственный чиновник, которого арестовали. Даже бывшие премьер-министры Мухаммедкалый Абылгазиев и Кубатбек Боронов, которые возглавляли Республиканский штаб, отделались лёгким испугом, несколько раз побывав на допросах, но остались на свободе.
Бывшего министра здравоохранения задержала Госслужба по борьбе с экономическими преступлениями 15 сентября 2020 года по подозрению в халатности и злоупотреблении должностным положением. Финпол сообщил, что руководящие лица Минздрава подозреваются в том, что они, злоупотребляя служебным положением, заключили нерентабельный контракт на предоставление консультационных услуг, который нанёс госбюджету ущерб примерно на 9 млн сомов.
Космосбек Чолпонбаев занимал должность министра здравоохранения с 20 апреля 2018-го по 1 апреля 2020 года.
В июле 2020 года, когда ведомство начало проверку принятых мер по предотвращению распространения коронавируса в стране, Космосбека Чолпонбаева вызвали на допрос в ГСБЭП.
На заседании Совета безопасности 31 марта президент Жээнбеков раскритиковал Республиканский штаб борьбы с COVID-19 и Минздрав за неудовлетворительную работу по предупреждению распространения коронавируса. После по рекомендации Совета безопасности были освобождены от должностей вице-премьер-министр Алтынай Омурбекова и министр здравоохранения Космосбек Чолпонбаев.
— Как оцениваете свою работу в качестве министра?
— Как вы знаете, пандемия началась в конце января — начале февраля, источником распространения вируса был Китай. В самом Китае вирус появился ещё в декабря, но массовый сигнал был зафиксирован в середине января. В 20-х числах января я дал задание начальнику управления общественного здравоохранения начать работу, 24 января создал рабочую группу по мониторингу, а 27 января состоялся Совет безопасности, где нам поручили следить за обстановкой. Я тоже выступил. Основную информацию мы получали по линии ВОЗ, которая по своему функционалу собирала все данные. Исходя из этого, мы сделали выводы. Одним из главных поручений было от Совета безопасности правительству создать Республиканский штаб для недопущения коронавируса в страну. Работу надо было начать с границы. У нас есть два виды границ: внешние и внутренние. Внешние границы связывали нас со странами — членами Таможенного союза. В рамках ЕАЭС действуют контрольно-пропускные пункты. Мы их отремонтировали, обеспечили необходимыми средствами и стали работать. Были пункты на границе с Китаем, Таджикистаном и Узбекистаном. Казахстан тоже член Таможенного союза, но ни Кыргызстан, ни Казахстан особо не вели контроль на границах, так как у нас единая экономическая территория. Нам сделали замечание, и мы за три дня, до 27 января, решили вопрос, чтобы ввести также контроль и на внутренних границах. За три дня организовали 22 санитарных пункта: 11 проверенных санитарно-контрольных пунктов и 11 временных пунктов. В основном они располагались в северной части, начиная с Джалал-Абада и заканчивая Токмаком. Как положено, установили санитарные пункты и привлекли санврачей. Но ещё надо отметить, что никто не ожидал, что коронавирус будет таким масштабным. К этому ни одна сторона не была готова. Поэтому первой задачей было всё быстро организовать. Я лично поехал до Торугарта, чтобы убедиться, что там находится группа врачей, созданная по требованиям Таможенного союза. Отправил на юг своего заместителя, чтобы он проверил все санитарные пункты в Оше, Баткене и Джалал-Абаде. Конечно, не сразу мы смогли сделать то, что запланировали, но смогли обеспечить медперсонал всем необходимым. Но надо также отметить, что мы контролировали внешние границы. В первую очередь, аэропорт «Манас», Ош и границу с Казахстаном.
— Откуда вы ждали появления вируса?
— По всем ВОЗовским данным, вирус шёл из Китая, точнее с города Уханя. И в первую очередь мы ждали оттуда. Потом из остальных европейских стран и из Южной Кореи. Но мы больше ждали из Китая, потому что оттуда у нас были прямые рейсы, а Европа шла через Россию и Казахстан. Поэтому мы сразу закрыли границы «Ак-Тилек», «Ак-Жол», «Джалал-Абад». Создали алгоритмы и действовали по ним. Но, как обычно, появилось оттуда, откуда не ждёшь. Тогда уже работали Республиканский штаб, госорганы, больше всего нагрузки пало на Минздрав. И вот первый случай у нас появился 17 марта. Это были три человека, которые приехали с малого хаджа из Саудовской Аравии. Они прилетели 12 марта, мы брали у них анализы. Они были очень недовольны этим. И 18 марта вирус был обнаружен у троих, их мы быстро нашли. Благодаря слаженной работе мы за сутки нашли всех контактных и локализовали их на 14 дней. В Бишкеке, в «Ак-Кеме», и в Оше открыли обсервации. И наблюдали за ними, это были первые случаи завоза. Потом уже появились из Пакистана.
— Почему сразу же не положили первых паломников в обсервацию?
— Нет, они приехали 12–13 марта, потом прилетели два больших самолёта. Очень много людей, около тысячи человек. Это Бишкек и Ош. Республиканский штаб всё время, каждую минуту и секунду, принимал какие-то решения, иногда приходилось оставаться на ночь. И чтобы как-то регулировать ситуацию, мы всё время принимали алгоритмы. Следили, в каких странах введён жёсткий контроль, в каких — нет. Я не мог просто всё закрыть и никого не пускать. Здесь есть политические, дипломатические и международные отношения. Мы всё докладывали, всю информацию доводили до ВОЗ, обсуждали со штабом, отделом международной связи, с отделом аппарата президента. И основным критерием было знать, в каких странах и какой случай зафиксирован, какая смертность. Продумали алгоритм и изучали соседние страны. Но, считаю, всё равно в первую очередь на границах мы жёстко стояли, у нас был разработан алгоритм, с какими странами и какой контроль вести. Страны были распределены по трём категориям. Первая категория — это Китай, Италия, Германия, Япония. Люди, прибывающие из этих стран, помещались в обсервацию на три дня. Потом уже на 14 дней. А вот в Саудовской Аравии был зафиксирован единичный случай, поэтому страна входила в третью категорию. Естественно, прибывающих из стран всех трёх категорий проходили просто термометрию. Потом с 1 марта ввели алгоритм, согласно которому у всех приезжающих принимали ПЦР-анализ. И их, конечно, помещали на домашний карантин на месяц. И у этих троих человек, которые прибыли из Саудовской Аравии, вирус выявили как раз под наблюдением врачей. Мы не могли держать всех в обсервации, там даже условий не было, представьте. Помню, что прилетали по несколько десятков рейсов с пассажирами в аэропорт. В каждом самолёте как минимум человек 150–200. А всех проверять было сложно. Даже эпидемиологи говорили, что мы сами создаём эффект скученности. Мы и соседние страны думали, что нет необходимости всех проверять. Потому что всех отправить в обсервацию тоже не получится. В той же самой России проверяли температуру и отправляли домой. Из 199 стран, куда не попал вирус, мы были на 177-м месте. Но после первых случаев заражения было проведено заседание Совбеза, потом приняли режим ЧС, потом — ЧП.
— То есть считаете, что введение режима ЧП было правильным?
— На первых порах — да. По статистике, один заражённый заразит как минимум двоих. Если 17-го числа мы обнаружили вирус у троих, то, когда я уходил с должности, у нас было 107 подтверждённых случаев. Это буквально 23 дня. Всему этому способствовало межрегиональное сообщение. В социально-экономическом плане это было трудно, но многие страны на это пошли Учитывая китайский опыт, где закрыли миллионный город, локализовали быстро. Поэтому, считаю, это было правильным решением ввести тогда режим ЧП. Если бы не это, думаю, в марте или апреле было бы уже хуже.
— Изначально карантин ввели для того, чтобы вы подготовились. И сейчас Минздрав обвиняют в том, что он не был готов к такой ситуации.
— В какой-то степени да. Нам облегчили задачу, с 1 марта закрыв международные рейсы; мы ждали только возвращения своих граждан и мигрантов. Иностранных уже не принимали. Приезжих, как положено, отправляли в обсервацию на трёхдневные, 14-дневные карантины. Конечно, это тоже облегчило нам работу. Но, понимаете, сама болезнь очень сложная, распространяется очень быстро, что-то предвидеть сложно. В России есть два научно-исследовательских центра, которые тоже не смогли ничего спрогнозировать. Абсолютно ничего не было известно, всё постоянно менялось, ВОЗ каждый день давала нам указания, мы всё перерабатывали и работали. Конечно, система здравоохранения такого большого наплыва не ожидала. Да и мы делали всё, что в наших силах, в зависимости от бюджета. Не секрет, что в начале года у нас были финансовые проблемы. Просто сейчас все путают, думая, что все деньги системы здравоохранения у нас в министерстве, но, к сожалению, это не так. Министерство — это орган, который определяет политику. У нас в результате реформы финансирование было разделено на две категории: «покупатель» и «поставщик». Сейчас финансированием лечебных организаций, центров семейной медицины и больниц занимается Фонд обязательного медицинского страхования. Мы бюджет утвердили в конце года, в начале следующего года Фонд ОМС финансирует защищённые статьи.
— Вы имеете в виду, что денег нет?
— Не сказать, что денег совсем нет. На текущие расходы больниц Фонд ОМС выделял финансирование, по Минздраву финансировался аппарат и плюс департамент санслужбы. Кроме того, в феврале, после заседания Совбеза, мы написали, что у нас существует эпидфонд на случай таких, особо опасных внезапных инфекций.
— В эпидфонде тогда было 5 млн сомов?
— Нет. Ежегодно утверждается 1,2 млн. сомов Мы попросили увеличить бюджет, нам дали 30 млн. сомов, и мы потратили на границу: на заработную плату привлечённых специалистов, обеспечение и т. д. Больницы обеспечивались за счёт Фонда обязательного медстрахования. Конечно, мы считали, какие средства куда выделять, совместно с Республиканским штабом, Минфином. Параллельно работала и международная организация, по линии МЧС были выделены 9 млн сомов на борьбу с COVID-19. Большие деньги на поддержку борьбы с вирусом пришли в апреле.
— Когда вас уже не было в министерстве?
— Первого апреля я ушёл с должности, но основную площадку мы уже подготовили.
— Вашими плодами воспользовались другие?
— Так нельзя говорить. Я, как министр, делал всё возможное. Но в тот период ситуация была благополучной, на конец марта было подтверждено 107 случаев. Не было смертельных исходов, не было проблемы с госпитализацией. В марте, апреле и мае ничего проблемного не было. Это из-за того, что мы в самом начале такие приказы издавали, сразу сказали, что мы работаем в усиленном режиме. Все главы инфекционных отделений работали сверхурочно, работы было много. Лекарства, маркировка; собрали все фармкомпании, сказали: «Если у вас деньги есть, готовьте максимально — 3–4-месячные запасы лекарств». Потом Фонду обязательного медстрахования дали поручение, чтобы он ежедневно мониторил остаток. Он буквально каждый день давал отчёт, сколько масок, таблеток осталось. Эта система до сих пор работает.
— Но тогда ситуация показала, что ничего нет. Вы эти задания давали, но выяснилось, что нам всего не хватает и медики не были обеспечены необходимым.
— Ну, у нас была какая проблема. Когда начался ажиотаж: у нас, в Казахстане, Узбекистане — везде, Китай с первых же дней запретил экспортировать маски, СИЗы. Всё, что у нас было, то мы и выкупили. И я даже не поленился, провёл для себя мониторинг: допустим, 2 февраля у нас были медицинские маски, потом сделал анализ 22 марта, потом — 2 апреля. В принципе, по лекарствам, по маскам у нас всё было. Например, когда состоялось заседание Совбеза, у нас на рынке было в общем 3,5 млн масок. И когда ажиотаж пошёл, буквально за один день их все раскупили. Потом Финпол перекупщиков поймал, обратно сдали. По поводу масок: наши бизнесмены сразу переориентировались, они нам все возможные документы дали и начали выпускать. Потом начали шить средства индивидуальной защиты. В больницах, может, где-то было недостаточно. Я им дал указания работать, но всё началось после июльских событий, когда поняли, что COVID-19 — это серьёзно. Больницы работали максимально, на пределе своих возможностей.
— Как же быть с заражёнными медиками, которые ещё с первых дней начали выявляться?
— Не только у нас — везде медики заражались. Вирусная нагрузка в больницах была очень высокой. Больницы не приспособлены, они должны вентилироваться. Я тоже заболел пневмонией, лежал дома. Хорошо, что летом окна можно открыть. А медики постоянно носят СИЗ. Хотя сейчас, после апреля, всего достаточно, всё равно заражаются же. Везде. Кого в этом винить? Воздух, плохо оделся, что-то не так сделал? Это очень многофакторная вещь, заражение зависит не только от средств индивидуальной защиты. Врачи непосредственно контактируют с людьми, и больницы не вентилируются.
— Медики сами говорили, что их ничем не обеспечили и пускали с голыми руками на борьбу с COVID-19.
— Нет, это не везде, несколько фейков было. Когда я был министром, мы каждое утро готовили 10 больниц. Первый удар получили Инфекционка, республиканские больницы; все были объединены — Ошская, Джалал-Абадская больницы, где были сконцентрированы больные, у которых выявили вирус. Они всегда докладывали, что всё нормально. Первый случай заражения медика произошёл в Аксы. Но чтобы совсем не было СИЗов, такого не было. Может, где-то не доставалось, может, где-то они эми кыргызча боло берет деп только в масках заходили к больным. Таких случаев тоже много было. Этим всем комиссия занималась, я никакого результата не видел. Что касается защитного костюма, свои СИЗы появились только в апреле, а так их покупали разными путями, позже шить начали текстильщики.
— Что касается ЦСМ № 17, где было выявлено массовое заражение медиков.
— Не знаю, при мне заражений не было много. Нашей изначальной идеей было создать мобильную бригаду. И я всех участковых врачей отправлял на домашний карантин. У нас действовал режим госпитализации, обсервации и домашний карантин. При помощи доноров и Красного Полумесяца мы создали мобильные бригады, которые обследовали население. Поэтому каждый врач пожилого возраста не ходил по домам. До 1 апреля массовых заражений медиков не было.
— Основная нагрузка пала на Минздрав, это правда. В первые дни все ждали действий от вас, вы были ключевым органом, регулирующим тогда всю деятельность штаба. На Минздрав легла не только нагрузка, но и вся ответственность.
— Так как мы система здравоохранения, которая за всё отвечает, мы оперативно решали всё, что нужно, на уровне Республиканского штаба. Мы круглосуточно были за связи, даже спали на работе. И все заместители там сидели, решали. Ежедневно в Республиканском штабе решали вопросы. Держать всех в штабе 14 дней тоже невозможно. Что касается профессиональных вопросов, то, естественно, мы решали их на уровне оперативного штаба, с нашими специалистами. А в организационном плане все вопросы обсуждались в Республиканском штабе: закрытие границы, алгоритмы, какие страны ужесточили карантин, и т. д.
— Вы чувствовали, что вы главный, что всем в стране руководит Республиканский штаб, что всё решаете вы? Как в Германии: Ангела Меркель сказала, что самый главный в стране — это министр здравоохранения, и все слушали его. Было ли у вас такое ощущение, что конкретно вы принимаете в стране решения по борьбе с коронавирусом?
— В пределах моей компетенции я мог решать. Это мы решали. Вопросы государственного значения, на уровне правительства не были в моей компетенции. Конечно, все слушали нас, Республиканский штаб прислушивался ко мне. Он всё решал открыто; там также присутствовали члены аппарата президента. И они тоже вносили свои корректировки. Была у нас согласованная работа. Я ещё скажу, что на самом деле никто ещё эту болезнь не изучил. Абсолютно не знаем, что будет. Сами тоже видели же. Вроде июнь, тишина — и бац! Что в июле произошло, да? Как специалист, я всё ещё не знаю, как всё это произошло. В других странах ведь то же самое. Многие ведущие научные центры давали всё новые данные, даже протоколы лечения. Наши специалисты выпустили первый протокол 22 марта, потом позже — третий. Четвёртый только в августе утвердили. То есть протоколы лечения каждый раз меняются, потому что люди опыт набирают. С учётом результатов их лечения внедряли протоколы. И сейчас хоть как-то схема лечения сформулировалась.
— Когда всё началось, примерно в марте, у вас был период, когда вы не знали, что делать?
— Думаю, каждый из нас свои действия чётко отрабатывал. Минздрав создал оперативный штаб. Сразу создали несколько экспертных групп, ежедневно мы всё обсуждали. Никто не гарантировал, что COVID-19 придёт в Кыргызстан, верно? Когда 17 марта выявились первые три случая, мы сразу начали работать. В северных регионах остались работать я и мой заместитель. В южные регионы ещё одного заместителя отправил, чтобы он там курировал координацию. В Джалал-Абад уехал нынешний министр, который на месте работал. Мы работали в режиме 24/7. Уходили домой под утро и обратно приходили. Думаю, такой потерянности у нас не было. Всё, что у нас было: силы, опыт — всё использовали, любой штаб спросите. Все скажут, что мы работали. Каждый делал свою работу. Мы сразу тех троих взяли в обсервацию, всё сделали быстро. Сразу же определили близких, контактировавших. И первый случай буквально через 14 дней уже вылечился. Работала вся система: правоохранительные органы, местное самоуправление, служба госбезопасности, — мы таких людей очень быстро обнаруживали. Страна компактная, поэтому для того, чтобы локализовать первые случаи, была проведена большая работа. Мы быстро локализовали, положили в обсервацию. Мы не сидели просто так. Плюс введение режима ЧП в некоторых регионах.
— Совет безопасности принял решение уволить вас и вице-премьер-министра с формулировкой, что не вовремя были приняты меры по закупке ПЦР-анализов. Ну и в общем формулировка очень жёсткой была.
— Мы Совету безопасности постоянно докладывали, и 31 марта был введён режим ЧП. Люди оказались на карантине. ПЦР-агенты выпускали Китай, Россия, Турция. У нас есть девять лабораторий, но потребность в проведении анализов была высокой. В основном мы проверяли людей, которые приезжали к нам. Но потом дополнительно при клинических исследованиях обнаружили симптомы у людей. С первых дней мы общались с нашими коллегами из-за рубежа, Россия очень помогла. Давали всё безвозмездно, но на ограниченной основе. Узбекистан выдал 20 наборов, Турция помогла, ВОЗ помогла, просто бывшие сотрудники работали. Но имеющегося запаса нам хватило только для проверки экстренных анализов.
— То есть у вас были ПЦР-тесты?
— Да.
— Вы завезли ПЦР-тесты, просто в малом объёме. Помните, президент говорил, что из-за того, что не вовремя завезли, потом начали покупать по очень завышенной цене. И это повлекло дефицит.
— Ну, по тем данным, которые у меня были в феврале-марте, получали тесты в основном по гуманитарке. Потом уже, в апреле, Россия начала выпускать в большом количестве. И бесплатно нам выделяла и продавала, но у меня этих данных нет. Тесты не покупали, больше была гуманитарная помощь. Пару раз были произведены коммерческие закупки, но из-за введённых ограничений на экспорт создалась такая проблема. Массовой вакцинации не было — в основном для решения экстренных вопросов.
— Считаете ли вы, что было принято несправедливое решение о вашем увольнении?
— Не хочу комментировать. Всё-таки я государственный служащий. В свой период работы я со своей командой сделал всё, что было возможно. И Республиканский штаб делал всё, что возможно. Не знаю, что стало потом, поэтому не хочу комментировать.
— Что можно было сделать ещё и что не было сделано?
— Опять же хотелось бы обратить внимание на ведущие страны, такие как США, Россия, Китай. У этих стран, в отличие от нашей, больше финансовых ресурсов, более продвинутое здравоохранение. Несмотря на своё положение, они так же, как и мы, не знали, что делать. Да и ситуация у них была другая. Но мы тоже не отставали, прилагали все усилия и делали всё по максимуму. Я вам ещё раз говорю: ни одна страна не была готова к этому. Вы видели в прессе, что происходит до сих пор в Италии, Германии. В течение двух лет я работал и знаю, какое состояние у нашего здравоохранения.
— И в каком же оно состоянии?
— Я обратил внимание на инфекционное отделение, и в моих планах было в 2020 году найти финансирование. В 2018 году мы брали консультационные услуги для создания мастер-планов системы здравоохранения. План был на этапе финала, в феврале должно было всё закончиться. Консультанты, получается, полностью изучили нашу систему, её инфраструктуру, оборудование, кадры и т. д. Как мне сказали, сейчас они только заканчивают, поскольку из-за вируса COVID-19 работу продлили. Уже был создан 5-летний долгосрочный план, по которому можно было бы определить, сколько финансов уйдёт на усовершенствование нашего здравоохранения до 2030 года, на оказание медицинской помощи, чтобы она была доступна всем. Поэтому я благодарен нашим врачам. Но также удивлён. В первые дни Республиканская и Инфекционная больницы закрылись на карантин, всё у них было готово. Когда на юге были проблемы, две бригады сразу поехали на помощь и работали не покладая рук.
— Почему тогда врачей заставляли извинятся за правду?
— Не знаю, кто извинялся и за что. Министерство здравоохранения было занято только коронавирусом. Всю ночь приходили болеющие, которых врачи решали госпитализировать. Если возникали организационные вопросы, то утром мне всё докладывали и мы всё решали. С февраля по март была очень хорошо заметна вся та работа, которую провело Министерство здравоохранения. Работали 24 часа в сутки, была большая нагрузка. Не знаю, как они будут проводить расследование, но в любом случае мы должны извлечь урок из этой ситуации, правильно? В нашей системе здравоохранения, как в других странах, нет экстренной медицины. Например, в России она существует. В планах у нас такое было, но никто не ожидал, что из-за коронавируса планы могут измениться. А так планы были очень хорошие, была готова национальная программа до 2030 года. Уже к 2023 году хотели модернизировать и улучшить первички. Правительство и президентский аппарат тоже всё это одобряли.
— Вы говорите, что была сделана действительно огромная работа. Вам было обидно, когда всю вашу работу не оценили и сделали вас крайним в той ситуации, которая сейчас сложилась?
— Считаю, крайних сейчас никто не ищет и в любом случае оценка будет дана. И делать сейчас какие-то промежуточные выводы — преждевременно, да и пандемия ещё не закончилась. И остаётся работать, бороться, чтобы было меньше потерь. Но сейчас думаю, что ситуация немного нормализовалась.
— То есть обидно вам не было?
— Как человек, когда пошла критика, старался не обращать внимания, я просто пошёл и подал в отставку, которую приняли. Наверное, надо дать возможность другим людям, может быть, они лучше будут работать.
— О чём вы сожалеете?
— С первых дней была поддержка со стороны аппарата президента. В течение полутора лет я изучал всю систему здравоохранения. Выработалась тактика, на что и куда надо обращать внимание. Эта тактика разрабатывалась два года. Изучали три наши программы и 12-летний, цикловой, чтобы не прервался. О ней хорошо отзывались наши международные доноры, и на эту пятилетку мы получили добро и получили 50 млн. сомов Начали всё ратифицировать, и 10 млн. сомов — это только кредит. Кто-то хотел 50 млн. сомов отдать именно в первичку, потому что там врачей не хватает, зарплаты маленькие и почти 60 % персонала пенсионного возраста. Если в нашей системе здравоохранения мы не поставим первичку, дальше уже вторичная и третичная госпитализации, что дорого. Но не сожалею: мне дали возможность — и я всё сделал. Планы были хорошие, и, если бы не коронавирус, мы могли бы в 2020 году реализовать многие проекты. На 2020-й были первичка, новые больницы, турецкая больница. Мы уже договорились и в марте должны были уже открыть. Ещё разные проекты, разные больницы, например туберкулёзная, с которой мы год боролись, а также детская клиника. Эти проекты не должны останавливаться после моего ухода. Надо завершать мастер-план. Я недавно слышал, что была разработана электронная карта всех больниц. Я из кабинета могу зайти на страницу и увидеть, сколько врачей работают, что у них в арсенале есть и т. д., и т. п. Конечно, вопрос электронного здравоохранения стоял на первом месте. Сначала ввели электронную запись, теперь хотят внедрить в пятилетний план. Я не могу ничего за других говорить. Мне дали возможность, и, сколько у меня было сил, я полностью выкладывался, старался работать. И надо сейчас будущим министрам сказать, что эти планы не надо выбрасывать, а надо продолжать. Потому что, когда я пришёл, программа «Ден соолук» заканчивалась и мы сделали новую. Думаю, таким образом и надо идти. Система здравоохранения достигнет многого, потому что самое главное — здесь люди очень терпеливые. И, соответственно, у них должна быть достойная зарплата. В конце 2018 года мы смогли немного её увеличить. И это поддержал и президент, и премьер. То есть надо поставить два вопроса: создать условия работы и дать достойную зарплату. И тогда сфера оказания медицинских услуг будет на госуровне. Параллельно развитие частных секторов тоже в плане. Как государственный человек, говорю: возможность была — я сделал. Оценку пусть даёт общественность.
— Общественность вас критикует…
 — Критика — это хорошо. Я общаюсь с разными людьми, интеллигентными, кто всю эту ситуацию понимает. Ну что ж, будем работать, объяснять.
— Вы не исключаете возможности вернуться, если вас позовут?
— Нет. Я этого не хочу. Я просто могу как-то помогать, например в плане лекарств. В 1991 году, когда разрабатывали государственную медицинскую политику, мы рассматривали возможность, чтобы где-то 30 % всех лекарств обеспечивало само государство. Нам ещё повезло, что не все страны закрыли к ним доступ. Потому что у нас производится 3–5 %, остальное импортируется. Слава богу, что шприцы поставляются без проблем. Всё у нас на коммерческой основе: что взял — то и продал. А завод сразу запланирует годовой или полугодовой запас.
— Вы же ещё и фармацевт? В июле не хватало лекарств…
— Так вышло, что люди начали паниковать. И гепарин, и клексан внезапно появились в протоколах. Увидели это в интернете, и произошёл такой ажиотаж. Плюс люди стали закупаться лекарствами. Я общался с фармкомпаниями, и они свои 2–3-месячные запасы продавали за раз. И сейчас у людей на полках лежат пачками эти лекарства, никому они уже не пригодны, а обратно ведь не сдашь. И тут тоже панический момент сработал. Это такая ситуация, что каждая жизнь здесь важна. Эти препараты ввозили в ограниченном количестве, и на них был большой спрос. Но сейчас прошёл пик, всё необходимое завезли, а те, кто закупился, держат лекарства на полках.
— Вы сами переболели…
— У меня 1 июля начался кашель, и я проконсультировался с врачами. Седьмого числа у меня началась температура. Привезли в больницу на скорой, и там как раз увидел работу наших врачей и медсестёр. Они всё делали, работали слаженно. Видел их реальную работу. С одной стороны, было очень тяжело. Самое главное, врачи, несмотря ни на что, делали всё правильно. Потом они высказывали, что нужно делать, как делать. И благодаря им создался нормальный протокол. Именно благодаря им получился хороший протокол. Нашим врачам надо отдать должное, спасибо им, что, несмотря ни на что, они работали. Ночами дежурили, спали у палат. Тяжёлая была ситуация.
— Когда вы лежали в больнице с пневмонией, то увидели, в каком состоянии наша система здравоохранения. Суждено было так, что коронавирус пришёлся на период вашей работы. Но проблемы накапливалась годами…
— Я бы не сказал, что всё плачевно, но если оценивать статистику, в нашу службу ежегодно обращается больше миллиона человек, которые получают лечение. Сейчас, по статистике, на человека тратится $ 50. Этого хватает на зарплату, медикаменты и другие вещи. За 30 лет практически ни одна больница не построена. Инфраструктура старая. Нашим врачам нужно выдать медали: работают, несмотря на такие вещи и условия. После вируса поняли, наверное, насколько это важная работа. Во всём мире поняли ценность врачей. Финансирование должно быть на должном уровне. COVID-19 показал, что при желании можно найти деньги, вложиться. Сейчас начали больницы строить. Нужные вещи начали поставлять. Поэтому с тем, что здравоохранение совсем на нуле, я не согласен. Если бы мы в 1990 году не взяли какие-нибудь иностранные деньги, не применили их в системе здравоохранения, вот тогда мы бы потеряли свою систему. Я встречался с международными специалистами, и нынешняя система лучше, чем в европейских странах. Там же в больницу попасть очень сложно. Мы отстали в инфраструктуре и высокотехнологическом оборудовании. А врачи, если нормальную зарплату поставить, не будут уезжать за границу и спокойно будут работать. Если наша система совсем провальная, то кто вылечил 35 тысяч человек?